Введение
Русская пейзажная живопись конца XIX — начала XX века обычно описывается как торжество национального реализма, пленэра и затем символизма. При таком делении романтизм оказывается явлением начала столетия, которое к 1850-м годам уступает место изучению натуры. Между тем лучшие пейзажи Алексея Саврасова, Федора Васильева, Архипа Куинджи, Ивана Шишкина, Василия Поленова, Исаака Левитана, Михаила Нестерова, Виктора Борисова-Мусатова и Николая Рериха сохраняют иное понимание природы. Земля, небо, вода и лес выступают в них живым целым, способным отзываться человеческому чувству, хранить национальную память и открывать смысл, превосходящий отдельный вид местности. Это понимание и составляет романтическую концепцию природы.
Актуальность темы связана с тем, что история русского пейзажа долго строилась по смене направлений: романтизм, реализм, импрессионизм, символизм. Такой порядок помогает датировать произведения, однако скрадывает непрерывность духовного отношения к природе. Галина Чурак показала, что романтические тенденции во второй половине XIX века существуют в творчестве сильных индивидуальностей и питают искусство следующих эпох [1]. Выставка «Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии» (Третьяковская галерея, 2021) также раздвинула привычные границы романтизма, увидев его в исканиях далеко за пределами 1800–1830-х годов [1]. Для истории изобразительного искусства поэтому важно описать романтическую концепцию как устойчивый способ видеть природу, а не только как стиль первой трети XIX века.
Объект работы — русская пейзажная живопись конца XIX — начала XX века. Предмет — романтическая концепция природы, то есть совокупность представлений о природе как одухотворенном, эмоционально переживаемом и национально значимом мире, и способы ее воплощения в композиции, свете, цвете и выборе мотива.
Цель работы — выявить содержание романтической концепции природы и проследить ее преобразование от лирико-реалистического пейзажа 1870–1890-х годов к символическому и мифопоэтическому образу рубежа столетий.
Задачи работы:
прояснить философский и художественный смысл романтической концепции природы на фоне реализма и позитивизма;
показать, как эта концепция живет в пейзажах Саврасова, Васильева, Куинджи и Шишкина;
раскрыть пейзаж настроения Левитана и лирическую линию Поленова как зрелое выражение того же отношения к природе;
охарактеризовать новый этап концепции в искусстве Нестерова, Борисова-Мусатова и Рериха;
сопоставить основные образные модели природы в сводной таблице.
Хронологические границы обусловлены темой. Нижняя грань — рубеж 1860–1870-х годов, когда национальный лирический пейзаж получает классические образцы. Верхняя грань — первое десятилетие XX века и ближайшие к нему работы, в которых природа становится молитвенным, элегическим или легендарным образом. Ранний романтизм Сильвестра Щедрина, Михаила Лебедева и Ивана Айвазовского привлекается как традиция, из которой вырастает позднейшая концепция.
Степень изученности достаточна для постановки проблемы и одновременно оставляет место для ее цельного изложения. Алексей Федоров-Давыдов выстроил историю русского пейзажа от XVIII до начала XX века как смену задач, художников и типов образа [2]. Александр Самохин сопоставил естественно-научное и эстетическое понимание природы в искусстве реализма и взял за точку отсчета тургеневскую формулу «природа не храм, а мастерская» [3]. Галина Андреева связала русский пейзаж эпохи Льва Толстого с поисками национального характера ландшафта и показала движение от венециановской гармонии к Левитану и Нестерову [4]. Фаина Мальцева монографически раскрыла роль Саврасова в сложении пейзажа второй половины XIX века [5]. Дмитрий Сарабьянов описал искусство конца XIX — начала XX века как смену мировоззренческих и стилевых установок, внутри которой пейзаж получает символическое измерение [6]. Специальные работы последних лет уточняют романтическую составляющую у Саврасова, Васильева и Куинджи [1], символическое миропонимание Борисова-Мусатова [7, 8] и русский пейзаж Рериха [9].
Методы исследования — историко-художественный анализ произведений, сравнение индивидуальных концепций природы и сопоставление живописи с философскими и литературными формулами эпохи. Источниковая база — картины, находящиеся прежде всего в Государственной Третьяковской галерее и Государственном Русском музее, а также опубликованные суждения художников, приведенные в исследованиях.
Работа состоит из введения, трех глав, заключения и списка источников. В первой главе рассматривается сохранение романтической концепции внутри реализма. Во второй главе анализируется пейзаж настроения. В третьей главе показано, как на рубеже веков природа становится храмом, воспоминанием и легендой.
Глава 1. Романтическая традиция и образ природы во второй половине XIX века
1.1. Смысл романтической концепции природы
Романтическая концепция природы в данной работе понимается как художественное убеждение, согласно которому видимый мир есть проявление внутренней жизни. Ранние романтики опирались на мысль, сформулированную на рубеже XVIII–XIX веков и сохраненную живописью следующих поколений: природа должна быть видимым духом, а дух — невидимой природой [1]. Из этого убеждения следуют несколько постоянных признаков. Художник вступает с природой в отношения чувства, а не только наблюдения. Небо, даль, ночь, гроза и равнина получают значение, соразмерное человеческой душе. Обычный мотив может быть поднят до торжественного звучания. Национальный ландшафт мыслится носителем характера народа.
Вторая половина XIX века выдвигает другую, позитивистскую программу. Юный Шишкин записывает требование безусловного подражания природе и картину «без фантазии» [1]. В романе Ивана Тургенева «Отцы и дети» Евгений Базаров произносит формулу, ставшую знаком эпохи: природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник [3]. Самохин справедливо указывает, что слово «природа» в эту пору расслаивается. Оно означает и конкретный вид, и скрытую жизнь природных процессов, и научную картину мира, в которой человеку уже не отведено центральное место [3]. Рядом с этими значениями сохраняются образные роли природы: учитель, судьба, мифологическая сила, религиозный образ [3].
Романтическая концепция выбирает среди этих ролей те, в которых природа остается собеседником. Она близка формуле критика Василия Боткина, приведенной Андреевой: человек живет тем же духом, каким живет природа, и способен высказать ее немую поэзию [4]. Отсюда чувство вечной красоты. Реалистический метод 1870-х годов не отменяет этой формулы. Он дает ей новую почву: русский проселок, волжский плес, северный лес, украинская ночь. Романтизм второй половины столетия существует, по наблюдению Чурак, в двух видах. Один остается внешним, салонным эффектом бури и луны. Другой преображен сильной индивидуальностью и соединяется с изучением натуры [1]. Именно второй вид определяет больших пейзажистов рассматриваемого периода.
Историческая память жанра поддерживает эту преемственность. Алексей Венецианов еще в 1820–1830-е годы учил изображать натуру так, как она является, и одновременно видел в русской природе совершенный, повторяющийся строй, где человек пребывает в согласии с миром [4]. Сильвестр Щедрин и Михаил Лебедев в Италии соединили классический идеал с живым наблюдением света. Щедрин повторял «Новый Рим» при разном освещении, а Лебедев настаивал на работе с натуры, противопоставляя ее зимнему сочинению видов по этюдам [4]. Иван Айвазовский донес до конца века романтическую марину: безбрежность, лунный свет, стихию. Федоров-Давыдов проследил, как эти ранние задачи пейзажа переходят в национальную школу второй половины столетия и далее к художникам начала XX века [2]. Поздний период поэтому наследует романтической концепции уже обработанный материал: свободу чувства, внимание к небу, интерес к переходному состоянию природы и веру в выразительность родного ландшафта.
1.2. Саврасов: романтика обыкновенного мотива
Алексей Кондратьевич Саврасов стоит у начала того национального пейзажа, в котором романтическая концепция говорит языком русской повседневности. Мальцева показала историческую роль художника в сложении пейзажа второй половины XIX века и проследила его путь от ранних выступлений до поздних работ [5]. Учитель Саврасова Карл Рабус соединял романтические приемы с реалистическим наблюдением. В Московском училище живописи и ваяния ученики копировали виды Александра Калама и марины Айвазовского [1]. Ранний «Вид на Кремль в ненастную погоду» (1851, Государственная Третьяковская галерея) еще строится по правилам романтического пейзажа: ветер, тучи, одинокая фигура, Кремль, выхваченный светом [1]. Вскоре Саврасов уходит от этой наглядной эффектности, сохраняя высоту чувства.
Степные виды начала 1850-х годов, в том числе «Степь днем» (1852, Государственный Русский музей), требуют от молодого художника смелости. Равнина лишена декоративной «живописности». Романтики обычно отмечали даль руиной, крестом или фигурой созерцателя. Саврасов доверяет самой протяженности русской земли [1]. Андреева связывает повторяющиеся у него мотивы Волги, Оки, дороги и проселка с образом бескрайней равнины [4]. Поездка на Всемирную выставку 1862 года в Лондон укрепила его в мысли, что национальный мотив и правдивый местный колорит способны сделать пейзаж большим жанром. Английских пейзажистов он ценил за выход из условности и за силу колорита, остающегося правдивым [4].
Зрелая формула художника звучит в словах, которые Константин Коровин запомнил из занятий: прекрасна природа, велико искусство; нужна романтика, и романтика бессмертна; без чувства нет произведения [1]. Саврасов говорил ученикам, что природа вечно дышит и поет, что песнь ее торжественна, а земля есть прекрасная тайна [1]. Это прямое исповедание романтической концепции уже внутри педагогики реалистической школы.
«Грачи прилетели» (1871, Государственная Третьяковская галерея) стали символом реалистического пейзажа и одновременно сохранили романтический строй. Федоров-Давыдов видел в пейзаже этого времени изображение, подобное жанру, подобное жизни людей [1]. В картине Саврасова земное и небесное составляют одно целое. Облака переходят от серого к розовому и голубому. Ветви берез рисуют на небе певучий ритм. В каталоге первой передвижной выставки название заканчивалось восклицательным знаком: «Грачи прилетели!» [1]. Этот знак превращает тихий мотив села Молвитино в радостное открытие весны. Борис Асафьев ощущал в подобных образах «музыку сфер» [1]. Романтическая концепция проявляется здесь как способность увидеть в талом снеге, грачах и сельской церкви событие духовного обновления.
«Проселок» (1873, Государственная Третьяковская галерея) доводит ту же мысль до торжественности. Ветлы после дождя похожи на фигуры с воздетыми руками. Обыденная дорога возведена в ранг прекрасного [1]. Небо, как когда-то для Джона Констебла, остается главным помощником пейзажиста [1]. Саврасов разделяет с английским мастером любовь к переходному состоянию природы и к узнаваемому национальному мотиву. Андреева сопоставляет «Заливные луга близ Солсбери» и «Грачей» как предельно английский и предельно русский образы XIX века [4].
Поздние годы придают концепции драматическую окраску. «Вечер. Перелет птиц» (1874, Одесский художественный музей), ночные виды и «Ночка» (1883) возвращают лунный мотив, родственный Каспару Давиду Фридриху и Айвазовскому [1]. Ночь становится часом внутренней тревоги. Литературной параллелью Чурак называет тютчевское «Все во мне, и я во всем» [1]. Так саврасовская природа проходит путь от светлого гимна к ночной исповеди, оставаясь одушевленной.
1.3. Васильев: стихия, небо и лирическая грусть
Федор Александрович Васильев прожил двадцать три года, и его личность воспринималась современниками романтически. Иван Крамской сравнивал его с музыкальным инструментом. Илья Репин вспоминал, что столь живую поэтическую натуру при прекрасном сложении имел разве что Пушкин [1]. Демократическая критика в эти годы уже отодвигала на периферию эффекты «бури» и «ветра». Васильев тем не менее вводит романтические состояния в реалистический мотив естественно, без дозировки [1].
«После дождя» (1867, Государственная Третьяковская галерея) преображает городскую улицу. Дымы, длинные облака и свободный мазок передают ветер [1]. «Перед дождем» (1870, Государственная Третьяковская галерея) и родственные листы строятся на ожидании стихии, когда земля и небо живут интенсивной жизнью. Васильев усваивает опыт барбизонцев, а через них — Констебла, Ричарда Бонингтона, Камиля Коро, Теодора Жерико и Эжена Делакруа, хотя сам не учился в Академии и не был в Европе [1]. Русский путь к европейской романтике оказывается здесь путем мотива и темперамента.
Волга 1870 года, по свидетельству Крамского, стала временем, когда художник вырос характером [4]. «Оттепель» (1871, Государственная Третьяковская галерея) сохраняет европейский мотив путника на дороге и превращает его в национальный образ лирической грусти. Сложный сырой снег, черная распутица и низкое небо решены как живописная задача и одновременно как состояние души [4]. Этюды облаков Васильева Андреева сопоставляет с облачными этюдами Констебла: у русского художника небо ниже, влажнее, тревожнее, и именно поэтому оно родное [4].
Особое место занимает мысль Васильева о горном воздухе и чистоте природы. Он верил, что картина одного голубого воздуха и гор, переданная так, как это есть в натуре, способна отложить преступный замысел человека, потому что перед ним благость и бесконечное торжество природы [1]. В этой фразе романтическая концепция сформулирована этически. Красота мира обладает нравственной силой. Человек с его заботой оказывается малой частью великого целого. «Мокрый луг» (1872, Государственная Третьяковская галерея) собирает этот опыт в зрелый образ: послегрозовой свет, лужа, отражающая небо, широкая равнина и ощущение промытого воздуха. Природа у Васильева динамична, музыкальна и нравственно значима.
1.4. Шишкин: природа как могучая национальная сила
Иван Иванович Шишкин кажется прямым воплощением позитивистской программы. Точность породы дерева, внимание к лесному строению, эпический масштаб сближают его с естествоиспытателем. Андреева характеризует его метод через эпичность, почти научную фиксацию и жизнеутверждающий характер [4]. Крамской назвал Шишкина верстовым столбом русской пейзажной живописи [4]. Романтическая концепция присутствует у него в другом регистре, чем у Саврасова.
Ранний дневник 1852 года говорит языком романтического призвания. Художник для юного Шишкина есть существо высшее, живущее в идеальном мире искусства. Живопись есть немая, теплая, живая беседа души с природою и Богом [1]. Рядом возникает требование посвятить искусству всю жизнь. Чурак сближает эти строки с романтическим представлением о художнике как об особом человеке [1]. Позже программа «картины без фантазии» ограничивает фантазию сюжета, однако возвышенное отношение к природе остается внутри самого изучения.
«Рожь» (1878, Государственная Третьяковская галерея) превращает поле в национальный гимн. Сосны стоят как опоры пространства, дорога уводит в глубину, рожь доходит до горизонта. Андреева видит в таких мотивах устойчивую национальную символику, связанную с почвенной традицией и песней [4]. Картина «Среди долины ровныя…» (1883) прямо отсылает к песенному образу. Теория Карла Шназе, известная русским современникам, связывала широту народного характера с широтой ландшафта. Шишкин делает эту связь зримой: мощь леса и поля воспринимается как здоровье и достоинство земли [4].
Романтическая концепция у Шишкина состоит в преклонении перед силой и полнотой природы. Стихия у него редко бывает катастрофой. Она является устойчивым бытием: сосны, валежник, рожь, полдень. Даже там, где художник работает с ботанической подробностью, целое картины звучит как хвала. В этом смысле шишкинский реализм выполняет романтическую задачу, которую Саврасов формулировал словами «прославляйте жизнь». Различие индивидуальное. Саврасов поет о хрупком обновлении, Шишкин — о длящейся мощи.
1.5. Куинджи: свет как явление мирового целого
Архип Иванович Куинджи создает особый тип пейзажа. Реалистическое восприятие мира в нем преображено фантазией. Он перерабатывает романтическую традицию, открытия 1870-х годов и собственные световые опыты [1]. Репин называл его гением-изобретателем. На собраниях у Дмитрия Менделеева, вместе с физиком Федором Петрушевским, Куинджи изучал влияние света на краски и на восприятие картины [4]. Ранний опыт ретушера в фотографических ателье Мариуполя, Одессы и Петербурга также обострил его внимание к светописи [4]. Романтический эффект получает у него экспериментальную основу.
«Березовая роща» (1879, Государственная Третьяковская галерея) вызывает спор именно из-за силы обобщения. Михаил Клодт упрекал автора в искусственном зеленом освещении, в эффекте «цветного фильтра» [4]. Обобщенные стволы, плотная тень и сияющая зелень действительно выделяют явление света из потока случайных подробностей. Самохин описывает эту особенность как рациональность исследователя: Куинджи показывает природу в момент, когда она обнаруживает богатство своих возможностей [3]. Лирический континуум Саврасова и Левитана здесь сгущается в одно явное чудо.
«Лунная ночь на Днепре» (1880, Государственный Русский музей) возвращает классический романтический мотив и придает ему почти магическую убедительность. Картину показывали в комнате, оббитой темной материей. Из мрака выступали черные и фосфорически-зеленые оттенки, а вспышка лунного света казалась зафиксированной, как в объективе [4]. Низкий горизонт, тихие хаты и широкое небо оставляют человека маленьким перед торжеством ночи. Чурак связывает новаторство Куинджи с пониманием единства огромного мира и человека, то есть с самой сердцевиной романтической концепции [1]. Поздний «Пейзаж. Степь» (1890–1895, Государственная Третьяковская галерея) она воспринимает как часть божественного мироздания [1].
Куинджи наследует Айвазовскому вкус к цветовому событию и преодолевает иллюстративность морской романтики. Его свет есть закон картины. Школа Куинджи, сложившаяся вокруг мастера, передаст следующему поколению обобщенную форму, декоративную силу цвета и чувство величественной природы [4]. Учеником этой мастерской станет Рерих, у которого романтическая ночь юга преобразится в историческую ночь Севера.
К главе уместно свести различия индивидуальных моделей. Они принадлежат одной концепции и расходятся в том, какое свойство природы художник считает главным.
Таблица 1 — Модели романтической концепции природы у ведущих пейзажистов второй половины XIX века
| Мастер | Произведение и год | Главное свойство природы |
|---|
| А.К. Саврасов | «Грачи прилетели», 1871 | Одухотворенная повседневность и весеннее обновление |
| Ф.А. Васильев | «Оттепель», 1871 | Стихийное состояние и лирическая грусть |
| И.И. Шишкин | «Рожь», 1878 | Эпическая мощь и здоровье родной земли |
| А.И. Куинджи | «Лунная ночь на Днепре», 1880 | Световое чудо и тишина мирового целого |
| И.И. Левитан | «Над вечным покоем», 1894 | Философское настроение и опыт вечности |
Источник: [1].
Левитан включен в таблицу как итог линии, который следующая глава рассматривает отдельно. Уже перечень показывает, что романтическая концепция конца XIX века есть семейство родственных решений. Общими остаются одушевленность природы, значение неба и дал и, готовность увидеть в национальном мотиве больше, чем топографический вид.
Глава 2. Пейзаж настроения как зрелая форма романтической концепции
2.1. От лирического мотива к настроению
Пейзаж настроения возникает там, где состояние природы и состояние души образуют одну ткань. Федоров-Давыдов описывал движение русского пейзажа к такому образу как историческую проблему жанра, а не как частную особенность одного мастера [2]. Предшественники уже подготовили этот ход. Саврасов требовал чувства и романтики мотива. Васильев связывал сырой воздух, дорогу и небо с человеческой грустью. Куинджи добивался мгновенного эмоционального удара светом. Левитан собирает эти возможности в последовательный метод.
Исаак Ильич Левитан учился в Московском училище живописи, ваяния и зодчества у Василия Перова, Василия Поленова и Саврасова. Московская школа, в отличие от академического Петербурга, развивала внимание к натуре и к «русскости» мотива [4]. Левитан принимает саврасовскую любовь к обыкновенному и поленовскую ясность живописи, а затем сообщает пейзажу биографическую и философскую глубину. Сохранившаяся в литературе о художнике мысль точно описывает его метод: деревья, горы, вода и дома прекрасны в картине потому, что в них вложены идеи и чувства автора. Природа остается узнаваемой. Смысл ей сообщает внутренний опыт.
Андреева приводит суждение Антона Чехова, написанное сестре из Парижа: в сравнении со здешними пейзажистами Левитан — король [4]. Формула важна для концепции. Европейский пленэр к 1890-м годам уже владеет светом и мгновенным впечатлением. Русский мастер удерживает в пейзаже серьезность душевного содержания. Современники, ожидавшие от картины бытового или общественного сюжета, иногда называли эту серьезность унынием. История жанра видит в ней продолжение романтической свободы чувства внутри реалистического мотива.
2.2. Волга и становление образа
Волга во второй половине века становится школой пространства. Ее писали братья Чернецовы, Саврасов, Васильев, Репин. Левитан в 1887–1890 годах поддерживает эту традицию видами «Вечер на Волге», «После дождя. Плес», «Тихая обитель» [4]. Река в русском сознании давно больше географического объекта. Она кормилица огромной части страны и образ пути. Романтическая концепция получает здесь национальную форму без аллегорической надписи.
«Тихая обитель» (1890, Государственная Третьяковская галерея) соединяет воду, лесистый берег, мостки и монастырь. Вечерний свет делает обитель целью взгляда и одновременно частью природного покоя. Картина принесла автору славу первого пейзажиста России [4]. В ней еще сильна повествовательная ясность передвижнического пейзажа: зритель может мысленно перейти реку. Настроение возникает из тишины целого, из соответствия архитектуры и отражения, из мягкой теплоты неба. Романтический мотив уединенного храма переведен на язык русского вечера.
Рядом складывается более острые решения. «Владимирка» (1892, Государственная Третьяковская галерея) оставляет дорогу пустой. Историческая память о каторжном пути присутствует в названии и в бесконечности колеи. Небо широко, равнина бедна подробностями, и именно эта сдержанность придает дороге судьбоносный смысл. Романтическая концепция проявляет себя как переживание бесконечности. Социальное содержание входит в пейзаж через пространство, а не через толпу фигур. Природа оказывается свидетелем человеческой истории.
«Золотая осень» (1895, Государственная Третьяковская галерея) и «Март» (1895, Государственная Третьяковская галерея) показывают другую грань той же концепции: праздничную полноту мгновения. Синяя река, рыжие березы, белый снег и синее мартовское небо написаны с открытой радостью цвета. Чувство здесь светлое. Оно остается авторским переживанием, вложенным в точный мотив средней России. «Весна. Большая вода» (1897, Государственная Третьяковская галерея) возвращает тонкость Саврасова. Затопленные березы стоят в зеркале половодья, и хрупкость стволов рифмуется с огромностью воды. Обновление мира передано почти без сюжетного события.
2.3. «Над вечным покоем» и философский пейзаж
«Над вечным покоем» (1894, Государственная Третьяковская галерея) — центральное произведение романтической концепции в ее философском варианте. Деревянная церковь на обрыве, кресты погоста, огромное озеро и грозовое небо построены так, что человеческое строение кажется пристанью перед бесконечностью. Левитан говорил об этой картине, что в ней он весь, со всей своей психикой и со всем своим содержанием [1]. Признание важно методологически. Пейзаж признан автопортретом внутреннего мира при сохранении реального мотива озера Удомля.
Андреева сближает это небо с небом Аустерлица в «Войне и мире», где князь Андрей постигает краткость жизни и вечную красоту мира [4]. Сравнение точно по функции образа. Роман и картина принадлежат одной культурной эпохе, названной в лондонской выставке 2004 года эпохой Льва Толстого [4]. Левитан решает толстовский вопрос живописными средствами: низкая церковь, холодный простор воды, тяжелые и светлые массы облаков. Смерть присутствует в крестах. Вечность присутствует в небе. Романтическая концепция достигает здесь религиозно-философской ясности без церковного сюжета. Природа сама становится местом последнего вопроса.
Поздний «Сумерки. Стога» (1899, Государственная Третьяковская галерея) показывает, как концепция встречается с импрессионистическим мотивом. Стога в сумерках — тема, близкая французской живописи конца века. Левитан берет ее ради длящегося состояния, ради тишины границы дня и ночи [4]. Мгновение удлиняется до настроения. В этом отличии хорошо виден русский путь. Импрессионизм дарит оптическую свободу. Романтическая концепция оставляет за пейзажем право быть образом души.
Возглавив пейзажный класс Московского училища, Левитан давал ученикам композиции на стихи о русской природе и держался убеждения, что настоящий пейзажист возрастает на национальной почве [4]. Он любил поэзию Евгения Баратынского и называл Чехова пейзажистом [4]. Литература и живопись в этом кругу ищут одну цель: краткую, точную и глубокую формулу состояния. Романтическая концепция, прошедшая через реализм, становится культурой нюанса.
2.4. Поленов и интимно-ясная линия
Василий Дмитриевич Поленов связывает романтическую концепцию с европейским образованием и с любовью к обыденной красоте. В 1874 году во Франции определился его интерес к пленэру. Он признавался, что талант его всего ближе к пейзажному бытовому жанру [4]. «Московский дворик» (1878, Государственная Третьяковская галерея) собирает дорогу, телегу, церковь, детей и траву в замкнутый мир под ясным небом. Эти мотивы перестают быть дежурными символами национальности. Дорога ведет к дому, церковь принадлежит патриархальному укладу, небо оберегает двор [4]. Авторское повторение картины находилось в кабинете Тургенева. Так живопись отвечала писателю, у которого спор о природе-храме и природе-мастерской был поставлен с особой остротой [3, 4].
Поленов говорил о чистой живописи и о разнообразии красок. Коровин вспоминал это как новое слово для молодых художников. Аполлинарий Васнецов отмечал, что именно Поленов ввел в русскую живопись европейское влияние [4]. Эстетическое начало у него развито сильно. Романтическая концепция теряет бурный жест и сохраняет гармонию. В «Жуковке» и «Раннем снеге» широкая река и дали готовят пространство учеников — Левитана и Нестерова [4]. Поленовская природа приветлива. Она позволяет человеку жить рядом, не превращаясь ни в сырье, ни в театральную декорацию.
Интимно-лирическая линия захватывает и Валентина Серова. «Заросший пруд. Домотканово» (1888, Государственная Третьяковская галерея) близок левитановскому настроению: тихая вода, темная зелень, усадебная тень, состояние задумчивости. Серов в дальнейшем уйдет в портрет и стиль модерна, однако ранний пейзаж подтверждает, что романтическая концепция в 1880-е годы уже говорит языком личного впечатления. Константин Коровин усилит красочную радость мотива. Его северные этюды и зимние виды превращают чувство природы в праздник цвета. Романтическое начало остается в восторге перед миром, а аналитическая подробность Шишкина отступает перед цельным зрительным аккордом.
2.5. Внутреннее единство главы
Пейзаж настроения есть зрелая форма романтической концепции потому, что он удерживает сразу три требования. Природа написана с натуры и узнаваема как Россия. Она прожита как душевное состояние автора. Она способна вместить мысль о пути, памяти, радости и вечности. Саврасов дал первому требованию этическую высоту обыкновенного мотива. Левитан исполнил второе и третье с полнотой, которой не достигал ни один современник. Поленов охранил в этой системе ясность и человеческий масштаб. К рубежу веков концепция уже готова к следующему шагу: от настроения к символу.
Глава 3. Природа как духовный и символический образ на рубеже XIX–XX веков
3.1. Нестеров: природа как молчаливый храм
Михаил Васильевич Нестеров переводит романтическую концепцию в регистр православной Руси. Андреева описывает его пейзаж как молчаливое благоговение перед миром, понятым как божественный универсум и вселенский храм [4]. Эта формула прямо продолжает спор, разобранный Самохиным. Базаровская «мастерская» остается фактом интеллектуальной истории. Живопись Нестерова отвечает образом земли, где человек ищет святость, а природа участвует в его пути [3, 4].
«Видение отроку Варфоломею» (1889–1890, Государственная Третьяковская галерея) делает пейзаж равноправным героем житийной сцены. Отрок и старец встречаются среди холмов Радонежа. Тонкие березы, тихая долина и золотисто-зеленый день создают воздух чуда. Природа здесь кроткая и собранная. Она лишена шишкинской избыточности и куинджиевского светового удара. Ее духовность проявляется в прозрачности далей и в согласии дерева, холма и неба. Романтическая бесконечность становится молитвенной тишиной.
«На горах» (1896, Музей русского искусства, Киев) развивает натурфилософскую мысль, родственную «Вечному покою» [4]. Крупная женская фигура в белом платье с букетом стоит перед широкой землей. Чувство картины Андреева называет просветленным и отрадным [4]. Человек укрупнен, однако он не господствует над миром как работник в мастерской. Он принимает красоту и как будто благодарит ее. В «Трудах преподобного Сергия» природа сопровождает подвиг повседневным, почти саврасовским прилежанием: северный край, скромные деревья, ясный труд. Святость входит в обыкновенный ландшафт.
Сарабьянов рассматривает рубеж веков как время, когда мировоззренческие задачи искусства меняются быстрее, чем успевает смениться одно поколение мастеров [6]. Нестеров принадлежит этому переходу. Он сохраняет передвижническую внятность рассказа и сообщает форме стилизацию модерна: вытянутый силуэт, плавную линию, декоративное согласие фигуры и пейзажа. В «Святой Руси» монументальный замысел еще теснее связывает сонм людей с зимней землей и небом. Природа остается национально конкретной и одновременно иконной. Романтическая концепция узнается в самом жесте благоговения. Мир прекрасен, потому что он причастен высшему смыслу.
3.2. Борисов-Мусатов: природа воспоминания и гармонии
Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов переносит романтическую концепцию из сферы национального гимна в сферу элегии. Жук и Кузнецова рассматривают его символизм как способ миропонимания, в котором идеальное бытие открывается через символ, а привычные искусствоведческие формулы часто упрощают эту задачу [7]. Для темы природы важно, что пейзаж у него перестает быть видом и становится средой гармонии. Парк, пруд, терраса, осенние деревья образуют мир, где время остановлено в красоте.
Ши Кэфу связывает живописный метод Борисова-Мусатова с эмоциональным течением Коровина, Левитана и Серова и с изучением французского импрессионизма и символизма [8]. Художник переходит от анализа натуры, свойственного импрессионизму, к синтезу впечатления и чувства. Женские фигуры в старинных платьях возвышают человеческий образ до естественной целостности. Природа вокруг них задумана как идеальная, освобожденная от диссонансов окружающего быта [8]. Романтическая концепция сохраняет веру в целительную красоту мира и меняет ее адрес. У Васильева красота гор могла остановить злой замысел. У Борисова-Мусатова красота усадебного парка укрывает душу от распада времени.
«Водоем» (1902, Государственная Третьяковская галерея) — ясный пример такого синтеза. Две женщины у пруда, отражение, плотная зелень и ковер берега складываются в образ, похожий на гобелен. Вода удваивает фигуры и лишает сцену единственной точки реальности. Природа становится зеркалом мечты. «Гобелен» и «Призраки» усиливают декоративный ритм. Последняя «Осенняя песнь» написана так, что медно-золотые березы и высокое небо теряют контраст и словно истончаются [7]. Жук и Кузнецова описывают эту дематериализацию как способ сказать о несформулированном: намеком и символом [7]. Романтическое «все во мне, и я во всем» получает здесь язык угасающего цвета.
Сарабьянов отводит Борисову-Мусатову значимое место в сложении русского живописного символизма и в подготовке мастеров «Голубой розы» [6, 7]. Павел Кузнецов, Николай Крымов, Пётр Уткин и их сверстники наследуют не сюжет усадьбы, а право строить природу как душевное пространство. Голубые сумерки, фонтаны, степные миражи продолжают романтическую концепцию уже внутри символизма. Природа остается живой, однако ее жизнь измеряется внутренним ритмом, а не ботанической или социальной достоверностью.
Элегия Борисова-Мусатова имеет и историческое чувство. Дворянская усадьба на его холстах доживает свой век. Художник не реставрирует XVIII столетие как театральную декорацию. Он создает воспоминание, которого в точности никогда не было, и потому достигает правды настроения [8]. Романтическая концепция на этом этапе включает память. Природа хранит исчезнувшую человеческую гармонию в листве, в ступенях террасы, в овальном зеркале пруда.
3.3. Рерих: природа легенды, Севера и стихии
Николай Константинович Рерих возвращает романтической концепции героический и древний масштаб. Борис Смирнов начинает разбор его пейзажа со слов самого художника о земле, которая в годину угрозы становится еще дороже, потому что она красива и полна скрытых великих значений: «Точно неотпитая чаша, стоит Русь» [9]. В этой фразе национальное чувство, красота и тайна совпадают. Природа есть чаша смыслов, а не набор видов.
Ранний Рерих проходит школу передвижников и Куинджи. «Гонец. Восстал род на род» (1897, Государственная Третьяковская галерея) еще держит пейзаж сопровождением исторической сцены. Летняя ночь, вода, городище, золотой рог месяца и челнок с гонцом создают ожидание [9]. Смирнов отмечает световой урок Куинджи в сиянии молодого месяца. Уже здесь ночь — способ войти в прошлое. «Сходятся старцы» и «Зловещие» (1901, Государственный Русский музей) окутывают древнюю жизнь «вековым туманом» [9]. Случайная подробность отступает. Остается дыхание времени.
Рерих создает исторический пейзаж, в котором жизнь славян неотделима от земли [9]. Затем пейзаж становится философским. В «Зловещих» вороны, курганы и северная вода превращают натурный мотив в образ вещих птиц. Смирнов показывает, как элементы, взятые из этюдов, подчиняются внутреннему образу картины [9]. Это важный сдвиг романтической концепции. У Саврасова чувство проступает сквозь верность селу. У Рериха наблюдение Севера и средней полосы собирается в знак. Природа полна «грозной значительности», увиденной глазами древнего человека [9].
В 1903–1904 годах путешествие по древним городам дает около девяноста этюдов. Стены, башни и храмы вырастают из холмов так, будто архитектура есть форма самой земли [9]. Романтическое единство духа и природы получает исторический аргумент: народ веками строил в согласии с рельефом, рекой и небом. Северный цикл усиливает стихию. В картине «Бой» (1906, Государственная Третьяковская галерея) облака живут самостоятельной жизнью, море встает глыбами, и человеческая битва вторит небесной [9]. Фигуры становятся участниками события, которое совершают стихии. Смирнов видит ту же логику в «Небесном бое» и в работах, где небо несет главный смысл [9].
«Зарево» (1914) и родственные образы огненного неба показывают, как романтическая концепция встречает катастрофу мировой войны. Облака освещены пожаром, и природное явление читается как знак истории [9]. Рерих остается живописцем реального облака и одновременно автором символа. Голубое небо мирных эскизов к «Снегурочке» хранит другой полюс той же концепции: природу праздника, берендеева царства, цветущей земли [9]. Чаша Руси вмещает и грозное, и светлое.
3.4. Судьба концепции в живописной культуре рубежа веков
Три модели рубежа веков не отменяют друг друга. Нестеров утверждает природу-храм в христианском и национальном смысле. Борисов-Мусатов утверждает природу-элегию, хранящую идеальную гармонию. Рерих утверждает природу-легенду, в которой стихия и древность говорят одним голосом. Все три модели вырастают из опыта Левитана, Куинджи, Саврасова и Поленова. Сарабьянов описывает эти десятилетия как необычайно плотные: от раннего импрессионистического опыта Серова и Коровина искусство быстро переходит к новым мировоззренческим системам [6]. Пейзаж успевает пройти этот путь, потому что романтическая концепция уже дала ему право быть образом духа.
Пленэр при этом остается живым. Коровин и Серов учат видеть цвет открыто, писать мотив целиком, доверять впечатлению. Борисов-Мусатов пользуется этим уроком и поворачивает его к синтезу [8]. Рерих пользуется уроком Куинджи и поворачивает свет к знаку древности [9]. Нестеров пользуется лирической прозрачностью московской школы и поворачивает ее к житию [4]. Романтическая концепция оказывается способной к стилевым переводам. Она переживает реализм, обогащается пленэром и входит в символизм, сохраняя главное: природа есть духовная реальность.
Стоит отдельно отметить границу концепции. Далеко не всякий пейзаж конца века ей принадлежит. Топографический вид, салонный эффект луны, чисто оптический этюд могут быть профессионально сильны и при этом оставлять природу внешней декорацией. Признаком концепции остается внутреннее тождество мира и чувства. Там, где это тождество достигнуто, картина принадлежит истории романтического понимания природы, каким бы ни было ее стилевое имя в учебнике.
Заключение
Романтическая концепция природы в русской пейзажной живописи конца XIX — начала XX века есть устойчивое понимание мира как живого духовного целого. Она наследует мысли о видимом духе природы, опыту раннего русского пейзажа и этическому чувству красоты, выраженному в литературе эпохи. Реализм 1870-х годов дает ей национальный мотив и дисциплину натуры. Символизм рубежа веков дает ей язык знака, молитвы и легенды.
Исследование подтвердило несколько выводов.
Во-первых, романтизм второй половины XIX века живет внутри сильных творческих индивидуальностей. Саврасов превращает обыкновенный весенний день в торжественное обновление земли. Васильев соединяет стихийное состояние природы с лирической и нравственной глубиной. Шишкин возводит изучение леса и поля в эпический гимн национальной силы. Куинджи делает свет явлением мирового целого. Их различия, сведенные в таблице, показывают богатство одной концепции.
Во-вторых, пейзаж настроения Левитана является зрелой формой этой концепции. Волга, «Тихая обитель», «Владимирка», «Весна. Большая вода» и «Над вечным покоем» сохраняют узнаваемую Россию и вмещают радость, память, судьбу и вопрос о вечности. Поленов удерживает в той же традиции человеческий масштаб ясной повседневности. Чеховская оценка Левитана на фоне парижских пейзажистов отмечает серьезность русского решения.
В-третьих, на рубеже столетий концепция меняет художественный язык и сохраняет смысл. У Нестерова природа становится молчаливым храмом. У Борисова-Мусатова она становится воспоминанием и гармонией, написанной синтезом чувства. У Рериха она становится неотпитой чашей Руси, древним Севером и говорящей стихией. Куинджи, Левитан, Поленов и московская лирическая школа образуют мост между этими этапами.
Практическое значение работы состоит в том, что она предлагает единый ключ к чтению пейзажей, которые учебная традиция нередко рассылает по разным «измам». Для истории изобразительного искусства плодотворно спрашивать не только о стиле, но и о концепции природы: видит ли художник в мире храм, силу, настроение, элегию или легенду. Перспектива дальнейшего исследования связана с расширением круга мастеров, включая школу Куинджи, «Голубую розу» и пейзажный опыт «Мира искусства», а также с систематическим сравнением русских решений с пейзажем Фридриха, Констебла и барбизонцев на уровне отдельных мотивов неба, дороги и ночи.
Романтическая концепция природы оказалась одной из самых долгих идей русской живописи. В грачах над талым снегом, в ржаном поле, в лунной дороге Днепра, в озере под грозовым небом, в радонежских березах и в ночном челне гонца она утверждает одно: национальный пейзаж способен быть образом души и образом мира.
Список источников
- Чурак Г.С. О романтических тенденциях в русской пейзажной живописи второй половины XIX века (А.К. Саврасов, Ф.А. Васильев, А.И. Куинджи) // Academia. — 2023. — № 4. — С. 424–446.
- Федоров-Давыдов А.А. Русский пейзаж XVIII — начала XX века: история, проблемы, художники. — М.: Советский художник, 1986.
- Самохин А.В. Природа – храм или мастерская? О концепции природы в искусстве реализма второй половины XIX века // Academia. — 2025. — № 1. — С. 132–149.
- Андреева Г. Русский пейзаж эпохи Льва Толстого [Электронный ресурс] // Третьяковская галерея. — 2004. — № 3. URL: https://tretyakovgallerymagazine.ru/articles/3-2004-04/russkii-peizazh-epokhi-lva-tolstogo (дата обращения: 03.10.2026).
- Мальцева Ф.С. Алексей Кондратьевич Саврасов. Жизнь и творчество. — М.: Искусство, 1977.
- Сарабьянов Д.В. История русского искусства конца XIX — начала XX века. — М.: Галарт, 2001.
- Жук С.А., Кузнецова О.Н. Символизм и живопись В.Э. Борисова-Мусатова // Вестник ЮУрГУ. Серия «Социально-гуманитарные науки». — 2025. — Т. 25, № 2. — С. 50–59.
- Ши Кэфу. Своеобразие живописного метода В.Э. Борисова-Мусатова [Электронный ресурс]. URL: https://na-journal.ru/2-2023-kultura-iskusstvo/4406-svoeobrazie-zhivopisnogo-metoda-ve-borisova-musatova (дата обращения: 03.10.2026).
- Смирнов Б.А. Русский пейзаж в творчестве Н.К. Рериха [Электронный ресурс]. URL: https://roerich-lib.ru/index.php/n-k-rerikh-zhizn-i-tvorchestvo-sbornik-statej/4905-smirnov-b-a-russkij-pejzazh-v-tvorchestve-n-k-rerikha (дата обращения: 03.10.2026).